Постников С. «Современные записки» (Кн. XVII–XXIII) // Воля России. 1925. № 5. С. 196–208.

 

 

Стр. 196

С. Постников

«Современные записки» (Кн. XVII–XXIII)

 

Когда будущий историк захочет знакомиться по современной нам литературе с культурными устремлениями русской эмиграции, то ему, конечно, в первую очередь, придется обратиться к книжкам «Современных записок». Журнал этот есть плоть от плоти наших культурных слоев эмиграции. Если «Воля России», «Революционная Россия» и «Социалистический вестник» постоянно испытывают на себе влияние живущих в России, вследствие органической связи ближайших участников этих журналов со своими однопартийцами неэмигрантами, если в них частыми сотрудниками являются и советские граждане и иностранные социалисты, — то «Современными записками» безраздельно и целиком владеют эмигранты. Хотя состав эмиграции в смысле политических симпатий и общественных настроений крайне разнообразен, но есть что-то общее в психологии эмигрантов, как людей, живущих вне родины и устанавливающих свое отношение к жизни в России вне непосредственной связи с этой жизнью. Так было сперва с отношением к гражданской войне, а потом с вопросами о торговых сношениях, о признании, о работе интеллигенции в советских учреждениях и проч. и проч. Это отношение к России со стороны — то общее, что присуще эмиграции, — сказывается в полной мере на «Современных записках» и делает журнал своим для эмиграции. По книжкам «Современных записок» можно даже проследить психологически-политическую эволюцию эмиграции. В этой эволюции, конечно, сыграло значительную роль прибытие в конце 1922 г. высланных из России профессоров, литераторов и общественных деятелей. Работа Кусковой и Прокоповича, доклады и статьи Степуна, Осоргина, Петрищева, Мякотина, Изюмова, Пешехонова,

 

Стр. 197

 

 

Водовозова и даже литературные статьи Каменецкого для эмиграции были тем освежающим потоком в понимании России, которого прежде у нее не было. Характерно, что высланные профессора и литераторы, по крайней мере та часть из них, которая не состояла из явных реакционеров и контрреволюционеров, в своем отношении к советской русской жизни были гораздо ближе к части эмиграции, шедшей против общего русла (эсеры и меньшевики), чем к своим политическим эмигрантским единомышленникам. Ведь именно социалистическая общественность в эмиграции боролась против эмигрантщины и призывала к изучению России и углубленному ее пониманию. И как бы правая часть эмигрантских журналов и газет не скрывала этого, но и они, может быть, бессознательно для себя, претерпели в своих отношениях к России сильное изменение. Правда, и в числе прибывших, особенно в среде профессоров, было много завзятых реакционеров, но они-то и не сыграли никакой роли.

На «Современных записках» пополнение эмигрантских кругов новыми людьми и новыми настроениями сказалось определенно и ярко отразилось в книжках журнала за рассматриваемый нами период. Правда, и они не все привезенное сразу приняли. Так, например, редакция отказалась напечатать известную статью Пешехонова «Почему я не эмигрировал из Советской России». Но уже напечатание статьи Степуна «Мысли о России», по форме мягко, но по существу очень резко критиковавшего отношение эмиграции к России (см. кн. XVII), внесли совершенно новые ноты в журнал. Если еще в XVI книге (статья «Россия в Гамбурге») В. Руднев чисто по-эмигрантски отказывался понять эсеровскую делегацию на Гамбургском Социалистическом Конгрессе в ее позиции о признании Советской России, то уже в XVIII книге Степун («Мысли о России») в этом вопросе гораздо ближе к эсеровской делегации, чем к Рудневу. Дело в том, что эсеры, не придавая особого значения политическому признанию сов. власти правительствами, вели во второй комиссии Гамбургского Конгресса напряженную борьбу за такую редакцию резолюции, которая бы исключала возможность ее толкования в смысле морального признания большевиков самим Социалистическим Интернационалом. Тот же самый момент подчеркивает и Степун в отношении русской интеллигенции к советскому правительству и указывает на важность уяснения разницы между политическим признанием и хотя бы только пассивным внутренним непризнанием. «Разницу эту, пишет Степун, прекрасно понимает и сама большевистская власть, только очень глубоким пониманием этой разницы объясняется такое мероприятие, как высылка из России большого количества безусловно лояльных граждан лишь за их внутреннее неприятие, непризна-

Стр. 198

 

 

ние советской власти. Большевикам, очевидно, мало одной лояльности, т.е. мало признания советской власти, как факта и силы, она требует и внутреннего приятия себя, т.е. признания себя и своей власти за истину и добро». Теперь же вопрос о юридическом признании, я полагаю, даже широким кругам эмиграции не кажется уже таким страшным, каким он казался прежде.

Приехавшие из России также совершенно по новому поставили перед эмиграцией вопрос и о роли интеллигенции в советской России. В вышеуказанной статье Степун утверждает, что «свою победу над декретом русская жизнь одержала не в гражданской белой борьбе, а на территории той конкретной, предметной работы, которую вела в России серая армия советских беспартийных работников», за что последних эмигранты совершенно несправедливо и огульно считали врагами России. «Эту большую заслугу за не эмигрировавшей частью интеллигенции давно пора признать», писал Степун еще в 1923 году. Теперь же на эту тему спора среди эмигрантов как будто уже нет. Кроме того, глубоко характерную черту для эмиграции усматривает Степун и в том, что «эмигрантское сердце изнутри живет исключительно ощущением катастрофы, гибели, распада, и ему совершенно необходимо, чтобы вокруг него все гибло, распадалось, умирало. Поэтому всякое утверждение, что где-то, и прежде всего в большевистской России, причинившей ему все муки, что-то улучшается и оживает, причиняет совершенно невыносимую физическую боль». «Всякая вера в то, что Россия жива, что она защищается, что в ней многое становится на ноги, принималось как цинизм и кощунство, как желание выбрить и нарумянить покойника и посадить его вместе с живыми за стол».

Действительно, эта последняя черта еще долго будет присуща эмиграции, как вследствие указанной Степуном психологии, так и из-за трудности понимания сложного и неустойчивого процесса оздоровления русской жизни: частая паника самих большевиков, отсутствие у них какой-либо творческой определенной линии работы, конечно, поддерживает эту психологию в эмиграции. А поэтому до сих пор в эмигрантской литературе мы видим почти исключительно негативную сторону русской жизни. Но заслуга Степуна и приехавших с ним в том, что они указали на порыв России к новой и здоровой жизни не только в форме восстаний, о чем единственно думают эмигранты, но и в форме органической творческой работы.

Вообще же привлечение к журналу Степуна, Осоргина, Муратова, Кусковой сделали большую отдушину в застоявшейся атмосфере эмигрантского журнала. Возможно, и эти лица, принадлежащие как бы ко второму призыву эмиграции,

 

 

 

Стр. 199

 

 

теперь тоже достаточно полиняли и сами стали забывать Россию, но в свое время они сыграли большую роль. Заслуга же «Современных записок» — в том, что они не замкнулись в своем прежнем кругу и раскрыли двери журнала притоку новых сил.

В № 1 «Современных записок» в статье от редакции было указано, что журнал посвящен прежде всего интересам русской культуры. Но за что же борется журнал в области культуры, какие пути он намечает для русской науки, литературы и искусства? На этот вопрос мы находим ответ в той же редакционной статье: «“Современные записки” открывают широко свои страницы, — устраняя вопрос о принадлежности автора к той или иной политической группировке, — для всего того, что в области ли художественного творчества, научного исследования или искания общественного идеала представляет объективную ценность с точки зрения русской культуры. Редакция полагает, что границы суждения в этой области авторов должны быть особенно широки теперь, когда нет теперь ни одной идеологии, которая не нуждалась бы в критической проверке при свете совершающихся грозных мировых событий».

Как видим, «Современные записки», в противоположность традиции толстых русских журналов, с самого начала своей работы отказались от занятия каких-либо определенных позиций в культурных вопросах. По существу журнал поставил себе целью быть «парламентом мнений», свободной трибуной. Издававшийся в 1922–1923 годах другой толстый эмигрантский журнал — «Русская мысль» — в этом отношении не считал необходимым искать для себя новых путей. Редактирование журнала П. Струве придавало ему определенное направление — в духе православно-националистическом. «Русская мысль» носила выдержанный боевой характер, и никогда нельзя было найти там статьи, которая бы диссонировала с общим тоном журнала. В этом было преимущество «Русской мысли» как идеологического органа. Но по содержанию, в смысле ценности и интереса статей, «Современные записки» всегда были богаче и ярче «Русской мысли». Отказавшись от точных и определенных боевых идеологических заданий, редакция «Современных записок» смогла богато и с разбором составлять номера журнала. И действительно, художественные произведения и статьи, печатавшиеся в «С.3.», прекрасно литературно написаны, авторы их почти все уже обладают большим именем, среди них много профессоров, общеизвестных писателей, общественных деятелей.

Но это, вместе с тем, совсем стерло самое лицо редакции, лишило журнала той роли, которую обыкновенно у нас в Рос-

Стр. 200

 

 

сии играли подобные органы. Часто помещаются статьи, высказывающие по одному и тому же вопросу совершенно противоположные точки зрения, причем все они печатаются без какого-либо редакционного примечания.

Приведу несколько примеров таких разнобоев в рассматриваемых нами книжках. Начнем с общего вопроса о культурном возрождении России.

В XIX книге «С.3.» напечатана статья С. Лурье «Общественность и идеология», написанная по поводу статьи П. Струве в «Русской мысли» (№ 1, 2 — 1923 г.) «Материнское лоно и героическая воля». С. Лурье полемизирует не только с П. Струве за его признание примата внутренней религиозной жизни личности над общественностью и ее формами, но и ополчается на все прошлое русской интеллигенции за ее идеалистический характер. «Грехи» интеллигенции, составляющей как бы особый класс, заключаются в том, что она «не имела никаких классовых интересов. Ей ничего не нужно было для себя, а если чего-либо она и домогалась, то лишь права отдавать свои силы во имя высших идеалов гуманности и справедливости. Служение идее заменяло собой борьбу за свои мещанские интересы». Дальше, в другом месте, он говорит: «Мне скажут, что я проповедую мещанство, ибо что такое культура без оправдательных документов абсолютного достоинства, как не мещанство. Пусть так, но что делать? эта capitis deminutio нам необходима для того чтобы выйти из-под развалин и упорядочить ужасающий хаос нашей личной и общественной жизни. Мещанское накопление сил, по-видимому, диктуется социальной среде инстинктом самосохранения, а поскольку мы не отвергаем материального существования, оно является для нас социальным долгом... Для общественного и политического действия, конечно, нужен план, нужны идеи, но идеи, выражающие реальные интересы, идеи, к которым со всех сторон протянуты нити живой, конкретной стихийно развивающейся культуры». Словом, порок нашей интеллигенции, по С. Лурье, в том, что в ней «не было того жизненного чутья, которое дает возможность практически отделять сферу абсолютного и самоцельного от сферы относительного и полезного...».

Наряду с таким «реализмом» в следующей книге журнала Степун утверждает совершенно противоположное: «...не ясно ли, что проблема политического и государственного устроения России сейчас для всякого русского человека величайшая национальная и религиозная проблема, которую должны решать не одни профессионалы и политики, а все русские люди, и прежде всего те, что на опыте последних лет пришли к разделяемому и Франком убеждению, что все относительное может быть прочно построено только на основе абсолютной жизни в Боге».

 

 

 

Стр. 201

 

 

На какой же основе строить русскую жизнь — на мещанской или на абсолютной? спросит читатель.

Можно привести еще много примеров таких противоречивых высказываний по вопросу о возрождении русской культуры. Но здесь я пока ограничусь вышеприведенным, так как к этому же вопросу, но уже с другой стороны, придется вернуться немного ниже, когда будет речь о религиозном «самосознании» С.3. А теперь обращу внимание на противоречивые мнения по частным культурным вопросам.

Уже много писалось по поводу высказанного А. Крайним мнения о том, что в России литературы нет, что вся она выплеснута в Европу, в эмиграцию («С.3. № XVIII). Через книгу в № XX тех же «Современных записок» Мих. Осоргин признает, что «за весь период беженства наши здешние писатели общего уровня русской литературы не повысили. И новых, выше прежних ценностей, вкладов в их сокровищницу не сделали». В Советской же России, по утверждению Осоргина, есть литературная молодежь яркого таланта и значительных достижений. Еще определеннее и категоричнее полемизирует с А. Крайним в XXIII книге Ф. Степун. По существу он совсем отрицает эмигрантскую литературу, потому что «россыпь писателей не делает еще литературы, потому что литература жива только там, где писатели не рассыпаны, а собраны. Плеядность — типичное явление художественного творчества — появится не в эмиграции, а в России и выкристаллизируется из тех самых переживаний, которыми дышит советская литература, имеющая за собой при всех недостатках не только достоинства своего бытия, но и целого ряда связанных с ней достоинств». Кто же прав, в конце концов, Антон Крайний или Михаил Осоргин с Ф. Степуном, — редакция «С.3.» ответа на это не дает. Предоставляется самому читателю сделать свое заключение.

И, наконец, даже в отношении к отдельным лицам, носителям русской культуры, в двух смежных книжках журнала встречаются различные суждения. В XXII книге Д. Святополк-Мирский в своей статье по поводу смерти Брюсова очень бережно говорит об умершем и старается показать то, что внес этот поэт в сокровищницу русской поэзии. В следующей же книге, XXIII, В. Ходасевич, как справедливо заметил Б. Каменецкий, взял на себя большую нравственную смелость целиком осудить В. Брюсова.

Я не хочу здесь судить о том, недостаток или достоинство, при нашей журнальной бедности, такое разномыслие по одним и тем же вопросам, сознательно допускаемое редакцией. Но вместе с тем необходимо признать, что это лишает литературный орган какой-либо устойчивости в его культурно-философских позициях. Однако было бы несправедливо умолчать и о том,

Стр. 202

 

что в последних книжках «С.3.», начиная с 1924 г., постепенно намечается особое идеологическое устремление. В какую сторону это устремление?

 

———

 

Переживаемая русскими катастрофическая эпоха дает колоссальный материал для изучения социальной психологии. Разрушение революцией всех старых устоев, общественные перегруппировки и перетасовки, индивидуальные и классовые приспособления к условиям новой жизни, реакция на деспотизм и бюрократизм не только в политике, но и в быте, вырождение былых революционеров-большевиков в подлинных урядников и чиновников, превращение самых революционных по замыслу заданий — учреждений, мероприятий, кампаний, лозунгов — в принижающие мещанские или полицейские явления — все это представляет богатейшее поле для чисто научного социологического наблюдения, для проверки законов общественной психологии и новых научных обобщений. Вдумчивый наблюдатель социолог может на нашем примере нарисовать яркую картину того, как еще незначительна самостоятельность индивидуальной психологии и в какой степени она зависит от общей социальной обстановки, в которой живет человек.

То же самое явление, — зависимость индивидуальной психологии от общих условий, — очень легко наблюдать и в современной русской эмиграции, социальном институте, рожденном той же катастрофической эпохой, но подчиненном своим особым внутренним законам. Массовый характер русской эмиграции и совершенно необычная форма существования миллионов людей, оторванных от родины и потерявших многое в жизни, представляет социологу большую возможность и здесь подметить, как слагаются стадные чувства и настроения. Принимая во внимание социальный массовый состав эмиграции, социолог должен был бы еще в 1919 году предсказать, что в эмиграции разовьется религиозность.

В романе «Николай Переслегин» (XVIII кн.) Ф. Степун пишет: «Как всякий раненый зверь ползет умирать в свою нору, так и человек в тяжелые минуты жизни инстинктивно стремится в свою духовную берлогу. Темная же берлога духа — кровь, т.е. род, происхождение, заветы предков, память, детство». Люди в эмиграции ранены, пыл перенесенной борьбы с годами проходит, и в результате мы наблюдаем как социальное явление массовое устремление в берлогу — в религию. Конечно, не потому профессор биолог или ботаник после открытия академического съезда в Карловом Университете идет слушать молебен в храм Св. Николая, что он в 1925 г.

 

 

 

Стр. 203

 

 

вдруг почувствовал в своей душе Бога, а потому, что, несмотря на свое профессорское звание, он индивидуально не противостоял массовой психологии эмиграции и тоже, при всем своем специальном научном багаже, вместе со студентом, бывшим купцом и офицером нырнул в глубокую берлогу. И еще недавний материалист, который прежде писал, что после смерти его вырастет только лопух, теперь умиленно поет «Христос Воскресе». Я не буду описывать картины этого религиозного психоза эмиграции — она у всех на глазах, но укажу еще, что современное религиозное воодушевление, как имеющее под собой определенную социальную подоплеку, сочетается с самым зоологическим человеконенавистничеством. Мечты о жестокой расправе с виновниками, пособниками и попустителями земных бед ничуть не уменьшаются от постоянного молитвенного состояния, обращенного к многомилостивому Иисусу. Злобность к инакомыслящим и драка между собою (в Париже вокруг Минцловского инцидента, в Праге на почве двух церквей, в Берлине в связи с материальными интересами и т.д.) дополняет искренность этой религиозности, исключающей какое-либо индивидуальное перерождение человека и подтверждающее лишний раз социальный характер причин, вызвавших современный религиозный уклон.

«С.3.» не были бы эмигрантским журналом, если бы в них не отразилась религиозность эмиграции. Во избежание недоразумений спешу указать, что «С.3.» борются с человеконенавистничеством современной религиозности, но по существу они приемлют даже церковную религиозность. В этом — новое их устремление, о котором я сказал раньше. Религиозное сознание «С.3.» еще в процессе «становления» (werden). Оно постепенно все больше и больше захватывает общее направление журнала и незаметно исключает возможность высказывания свободной критической философской мысли. Как в современных российских журналах над свободными исканиями науки нависла мертвая догма большевистского марксизма и ленинизма, требующая, чтобы все научные построения обязательно считались с ее неприкосновенностью, так и в эмигрантских журналах, в частности в «С.3.», ставит предел свободному духу человека.

Первой, как бы случайной, статьей религиозного характера являются «Думы о православии» И. Демидова (XVII кн.). Статья написана в выдержанных православных тонах в защиту православия, как от советской власти, так и от карловацких епископов. С общественной точки зрения позиция автора такова, что протестовать против нее не приходится. Он сторонник того, чтобы церковь перестала быть политическим орудием в руках светской власти; церковь должна отделиться от государства и политики и выйти на путь свободный, самодо-

Стр. 204

 

влеющий, на путь внутреннего духовно-религиозного возрождения человека. Но по всему своему содержанию и характеру эта статья как-то не подходит к светскому научному журналу, ей место скорее в каком-нибудь «Богословском вестнике»; вся она обоснована текстами св. писания и приемлема только для человека в полной мере религиозного и православного.

Вслед за статьей И. Демидова В. Руднев в статье «Около земли» (XVIIII кн.) связывает будущие судьбы России с несокрушимостью народного религиозного сознания, укрепленного «в эти страшные годы, когда народ оставался наедине со своей совестью перед лицом несчастья, которыми его постигло Провидение, и в сознании невольной, но тяжкой греховности своей жизни». И здесь понятия греховности и Провидения как будто исключают свободное разрешение социального вопроса.

Другой редактор «С.3.», И. Бунаков, заканчивая свою большую работу «Пути России» (кн. XXII), привел Россию тоже к Богу. Он пишет: «в час смертельного испытания, когда отчетливо встают в сознании настоящее и прошлое, явное и скрытое, стало так ясно, что Россия в культуре своей не только западная, но и восточная. Пусть западная занимает большую часть ее духовной жизни, пусть она покрывает всю поверхность ее материального бытья — восточная в ней глубже, первозданнее и потому подлиннее и неискреннее. Что влечет Россию к Востоку? Его отношение к миру, его связь с природой и Богом, его духовность и религиозная настроенность, его устремленность к абсолютному и вечному...» Раньше И. Бунаков в своих блестящих докладах вопросы о путях России решал без помощи Бога, а теперь он пишет: «Жизнь ведет его (народ) путями для человеческого разума, обычно, непостижимыми».

Следующие два постоянных сотрудника «С.3.» уже «в ударном порядке» вторгаются со своим религиозным сознанием в русскую общественность: Гиппиус заявляет, что будущая общественная идеология построится на религиозном сознании и только на нем (кн. XXII «Оправдание свободы»). Людей, которые считают, что религия есть индивидуальное дело, ни к какой общественности не относящееся, она презрительно наделяет «примитивно традиционным сознанием». Для нее «идея свободы — есть идея свободы в Боге». Для Степуна же («Мысли о России» кн. XXIII) «в России борьба идет не между капитализмом и коммунизмом, а между Богом и дьяволом, причем в стане дьявола борется большевистский коммунизм, а. в божьем стане вся страдающая Россия» (Бердяевская сатанократия! — С.П.). «Величайший вопрос, стоящий сейчас перед нами, — пишет Степун, — отвернется ли Россия от опыта своих праведников или повернется к нему лицом; почувствует ли, что оправдание кровавому безумию возможно только через об-

 

 

 

Стр. 205

 

 

ращение к Вечности, к Богу, или поверит учителям, соблазняющим ее мыслью, что за отсутствием Бога и Вечности можно оправдаться и переходом к новым формам социального бытия, к коммунизму».

На основании всего этого Степун считает самой важной стоящей перед Россией задачей — сращение воедино ее национально-религиозных и демократических сил.

Желая придать своим построениям большую убедительность, Степун наперед опорочивает критиков и предупреждает: «Против моего построения будут, с одной стороны, все старозакальные позитивистические демократы, которые, хотя и много пережили, но ничему не научились, от которых пахнет типографской краской и затхлой лирикой вчерашней принципиальщины, а, с другой, — все закинувшиеся сейчас против демократической России идеологи иерархизма и демонологии социализма, которые не в состоянии разглядеть того скучного черта обывательщины, который внушает им ненависть к трагедии наших дней».

Предоставив Степуну самому расправляться с «идеологами иерархизма и демонологии социализма», что, нужно признать, он делает с большим успехом, пользуясь их же орудием, укажу, однако, почему социалисты и демократы не могут вступить на путь, на который призывает Степун, а за ним и «С.3.».

Конечно, вопрос не в «позитивистическом закале» и вообще не в философском подходе к тем или иным общественным истинам. Не нужно быть непременно позитивистом или материалистом, чтобы не согласиться со Степуном. В частности народническое крыло русского социализма никогда не связывало своей общественной работы с какой-либо философской системой и, вместе с тем, всегда было против связи общественности и религии. Нет нужды и теперь народничеству заключать брака с метафизикой.

Что же касается критикуемой Степуном «принципиальщины» с ее «затхлой лирикой», то здесь требуется некоторая ясность, потому что в такой же «принципиальщине» русскую интеллигенцию упрекают большевики справа и слева. Лично мы считаем эту принципиальщину одной из характерных, положительных черт нашей интеллигенции. Принципиально русский врач отказывался от частной практики и шел на грошовый оклад в Земство, юрист не прельщался карьерой прокурора и занимался адвокатурой; по принципиальным соображениям интеллигенция с пафосом работала в кооперации и не соблазнялась окладами частных предпринимателей и преимуществами государственной службы; принципиально революционер, попадающий в тюрьму, и раньше и теперь, отказывался, как пленник, делать какие-либо политические заявления, ко-

Стр. 206

 

торые могут быть истолкованы в пользу врага и т.д. От этой «затхлой лирики» и «принципиальщины» мы никогда не откажемся, и Ф.А. Степун может быть уверен, что еще не раз столкнется с ее духом. Но если не эту, то какую же другую «принципиальщину» он подразумевает?

Мы не отрицаем наличия религиозности в народных массах и особенно в России. Мы предвидим, что эта религиозность, безотносительно к тому, будет ли она православная или иная, в ближайшее время, под влиянием большевистского гонения, как-то обновится и получит новую внутреннюю силу. Но, вместе с тем, мы будем бороться с влиянием религии на общественные и политические дела, так как последняя только путает общественные отношения и лишает политические вопросы их ясности. И сколько бы М.В. Вишняк, которого до сих пор нельзя заподозрить в мистицизме и в устремлении к небесам, не приводил исторических примеров (кн. XXI) борьбы церкви и религии в интересах народа и свободы, но и он должен признать, что в наш век религиозное воодушевление сочетается с отрицанием прав человека и народа, с человеко- и народоборчеством, с демократомахией. Тот, кто утверждает противоположное, употребляя выражение Гиппиус, сказанное по иному поводу, будет прятаться от реальности. В политике и общественности религия используется, действительно, как опиум для народа. В этом отношении характерна картина нашей эмигрантской ежедневной прессы. Оставляя в стороне крайние правые органы, для которых религия всегда была служанкой их целям, стоит обратить внимание на то, что теперь все «заигрывают» с религией. И «Последние новости», и «Руль» неожиданно сразу стали страшно религиозными и постоянно хлопочут по всяким церковным делам (курьезно, что «Руль», в лице Левина, в связи со смертью патриарха страшно озабочен судьбами православной церкви, приводит по этому поводу евангельские тексты, безбожно перевирая их, и надеется, что и врата ада не одолеют церковь). Но наиболее крайним выражением всей этой газетной шумихи, явно предпринятой с политической целью, является газета Алексинского, по принципам подлинного большевика, теперь же объявившего себя наихристианнейшим человеком. Газета эта — позорище для эмиграции — с одной стороны, проповедует вырезание языков и порку, а, с другой, чуть не в каждой статье говорит о Боге и Христе.

Религия, поскольку она имела отношение к общественности, почти всегда приводила в жизни к гонению, ненависти, деспотизму. И это не случайность. Прав С. Лурье (кн. XVIII), когда говорит, что религиозная истина по существу своему максималистична и не допускает ни компромиссов, ни ограничений. А между тем, на территории бывшей Российской империи несколько религий, множество вероисповеданий и сект и даже

 

 

 

Стр. 207

 

 

среди православных около 20 миллионов старообрядцев, а теперь еще и живоцерковники. Стоит только начать строить общественность на этой религиозной почве, чтобы в результате получить искажение всей общественности и обострение взаимной вражды.

Религия есть частное дело и ее нужно предоставить личности, человеку. Если «царство Христово» не от мира сего, то христианству и не следует путаться в наши земные общественные дела. Но если религия считает нужным заниматься не только делами души человеческой, но и земным устроением человечества, то она должна поступать в жизни по Евангелию... А навряд ли какой-нибудь религиозный общественник отважится в наше время строить общественность и политику на Евангелии. Тогда бы не следовало в качестве артиллериста стрелять в своего ближнего, в качестве патриота организовывать вооруженное сопротивление против большевиков и т.д. и т.д. По Евангелию не может быть «христолюбивого воинства», брата во Христе, содержащего тюрьмы и пр.

Вот по всем этим причинам мне и кажется, что новое устремление «С.3.» глубоко ошибочное и может принести только вред русскому демократическому движению. Понятия «о непостижимости» и Провидении, о «греховности» и «дьяволе», пристегнутые к общественности, только помогут различным политикам еще лишний раз преподнести религию, как опиум для народа. Небесполезно по этому поводу вспомнить Турцию с ее мусульманством, современную литовскую республику с ее католицизмом и ксендзами министрами, а также наше самодержавие с православной церковностью и советскую власть с живою церковью.

 

———

 

«С.3.» журнал, при всех своих качествах, также и социалистический орган. Не только редакция социалистическая, но и ближайшие сотрудники, придающие журналу в последнее время боевой тон, Степун и Гиппиус, демократию связывают с социализмом. Но социализм «С.3.» настолько безобиден, что он нисколько не лишает журнала популярности среди эмиграции, настроенной резко антисоциалистически. Своеобразный меньшевизм Ст. Ивановича (одного из видных теоретиков социализма «С.3.»), бестемпераментный социализм М.В. Вишняка, трезвенность В.В. Руднева, устремления к Вечности Степуна и Гиппиус никому ничем реальным не угрожают. «Воля России» уже неоднократно обменивалась мнениями с «С.3.» по различным вопросам социалистической тактики и программы. Поэтому я позволю себе не останавливаться на этом.

Стр. 208

 

 

Но все-таки невольно возникает вопрос: каким образом социалистическая редакция «С.3.» соединяет свой новый курс на религиозную общественность с социалистической тактикой. Интересно бы узнать, как представляет себе редакция те изменения в тактической платформе и программе-минимум соц. партии, которые могут быть сделаны в связи с новым курсом, рекомендуемым журналом социалистам.